Павел Цапюк (pawlick) wrote,
Павел Цапюк
pawlick

Categories:
  • Music:

глава седьмая, "операция "фильтр"

В Пн сперва через врача выбил себе анализ крови на свертываемость, коагулограмму — без указания врача брать кровь не хотели, а назначить анализ врач забыл. Ничего, помнил я. Указание дали, кровь взяли.

Кто-то заглянул в палату до завтрака и предупредил, что есть сегодня нельзя, пить — по минимуму.
Потом зашел еще кто-то, кто-то другой, и сообщил все то же самое почти слово в слово.

Часа два или три слонялся голодный по этажу, не зная, куда себя приткнуть. Наконец ближе к полудню пришла сестра и сделала предваряющий оперативное вмешательство укол. Значит, уже скоро.
Привезли каталку, велели раздеться и ложиться. Не без труда, хоть и довольно быстро уговорил дежурившую сестру взять пакет с моими наиболее ценными вещами и поместить в комнату персонала. Почему-то я решил снять с себя и крест, и очки (как выяснилось после второго раза, совершенно напрасно, никому они не мешали).
philosopher.kiev.ua

Привезли в операционную, положили на стол, под плечевой пояс — получился такой полусамолет. Сестра поставила катетер для внутривенных вливаний, налепила контакты для системы мониторинга сердцебиения, надела на палец прищепку для измерения пульса. Что-то ввели через катетер, предварительно, как обычно, уточнив, нет ли аллергии на какое-либо лекарство.

Вошел профессор Ф. Операцию делал сам, без ассистентов, вызывая только в случае необходимости. Накрыл меня какой-то тканью, часть под тем местом, через которое ставится фильтр, часть — над, у лица уже. Ввел в район левой ключицы заморозку, предупредив спокойным и ровным: "Сделаю несколько уколов, будет немного больно". После чего, судя по звуку (я уже ничего не чувствовал в этом месте), сделал надрез.

Я почти ничего не чувствовал. Насколько я представлял процесс в принципе, профессор должен был тонкими длинными… как бы это назвать? эээ… спица? нет, это было мягче… шнур? нет, тверже. Скажем общо: манипуляторю Так вот, манипуляторами надо было добраться до места, примерно располагавшегося на уровне почек, поместить туда фильтр. Время от времени я ощущал некое движение в себе ("Чужие", ага), но это движение не вызывало никаких негативных откликов.

Профессор все время операции про себя мычал какую-то мелодию, а я никак не мог ее угадать. Наконец меня осенило и я чуть вскрикнул: "М!" Он поднял брови:
— Вам что, больно?
— Нет, я просто понял, что это за песня.
— И?
— "Офицеры".
— Да, точно.

Профессор действовал быстро, четко, один раз сказал громко: "Контраст", — ему принесли вещество в шприце, он ввел его в вену. За результатом действий он наблюдал при помощи нескольких мониторов, которые висели надо мной. Также за ходом операции можно было следить из соседней комнаты, где также были мониторы.
Затем была команда: "Фильтр" — принесли что-то очень длинное, как мне показалось, метра чуть не полтора в длину. Я решил дальше не смотреть. Все закончилось минут через пять. Профессор заклеил отверстие и ушел. От начала, по моим ощущениям, прошло не более получаса.

Меня повезли в реанимацию… То есть "палату интенсивной терапии", как ее называют в 1Г, да и не только там. Я только успел попросить однокашника позвонить моей маме и сказать, что все хорошо.

В реанимации меня поместили на постель с чистым бельем и я почти сразу забылся сном. Все-таки, хотя операция и длилась недолго, она требовала от меня большой концентрации душевных и физических сил. Организм расслабился и отключился. Проснулся я через пару часов и первым делом, само собой, спросил, когда будут кормить. "Вечером, — без особого энтузиазма ответили мне. — Когда всех, тогда и вас". Я не очень был согласен с такой постановкой, но спорить сил особо не было, так что я смиренно дождался ужина.

И немедленно выпил. И тут же его смолол, как только принесли. После того, как я выспался и поел, я решил, что пора уточнить, сколько мне еще тут валяться. Реанимационные сестры сказали, что им никто никаких указаний не давал, пришедший через некоторое время доктор сказал, что придется, скорее всего, полежать до утра — так будет лучше в том числе и для фильтра, чтобы он не сорвался. Ну надо так надо.

Меня беспокоило только то, что родные были не в курсе, где я и что я, — если только не звонили сами однокашнику.
В палате регулярно раздавались довольно громкие звонки сотовых. Я бы сказал, более громкие, чем необходимо, чтобы не пропустить вызов и явно более громкие, чем было допустимо в реанимации, где вообще-то использование сотовых вообще запрещено. Больным их и не дают. При этом надо отметить, что бывают звонки по делу, когда кого-то куда-то вызывают, а бывают разговоры с домашними о домашнем — слышные всем.

Ближе к вечеру я понял, что меня и правда уже не заберут в палату, так что надо как-то сообщить семье о моих планах. Я подозвал сестру и попросил у нее сотовый. Она сказала, что звонить здесь нельзя.
— Но вы же звоните, — возразил я.
— Ну то мы, а то — вы.
Тут я привстал:
— Вы что, хотите сказать, что мы здесь люди второго сорта, что ли? Вы пользуетесь сотовыми, гремящими на всю реанимацию, когда они здесь запрещены, а мне не даете сделать один звонок домой? Я вас правильно понял?!

Она ушла. Вернулась через полчаса где-то. Спросила номер. Предупредила, что сама говорить не может, потому что у ее роуминг, т.к. она сама из другого города, так что наберет и сбросит…

Небольшое отступление. Когда-то я помнил много номеров сотовых на память, т.к. работал в Билайне и часто набирал номера с местных номеров — это было бесплатно и для меня, и для тех, кому я звонил. Я помнил номер жены, потому что номер у нее был очень простой, помнил телефон мамы и отца, которых подключал.
Потом жена сменила номер, перейдя в другую компанию, отец зачем-то сменил оператора, купившись на какую-то рекламу (ему выдали пачку симок с номерами, идущими подряд друг за другом).
В общем, в итоге я помнил наизусть только мамин номер. Его и продиктовал смягчившейся вдруг сестре.

Как потом сказала матушка, ей позвонили, сделав не более двух гудков. Она, поскольку нервничала в отсутствии новостей про меня (однокашник сказал, что продержать меня в реанимации должны не более четырех часов), решила сразу перезвонить. Ей сообщили, что со мной все хорошо, что я вернусь в палату только на следующий день.
Сестра вернулась в палату и отчиталась. Я поблагодарил. Она попеняла мне на слишком экспрессивную реакцию, мол, чего вы так сразу. Мне неохота было больше спорить, я решил попробовать задремать.

Конечно, нынешняя реанимация 1 Градской — это далеко не то же самое, что было в старом корпусе. Все оборудование было новейшим, кровати были современные, поднимавшие при помощи электропривода то одну часть, то другую. Можно было развлекаться, нажимая по очереди кнопочки. Этакий аттракцион для флегматиков.

Одно оставалось неизменным — персонал был либо безразличным, либо вел себя откровенно хамски. В дальнем углу лежала бабушка, лет ей было, судя по всему, много, сестры на ее многочисленные просьбы либо не реагировали никак, либо злились, либо — совсем уж редко — подходили и что-то с неохотой делали. Бабушка лежала уже давно и явно надоела персоналу.
Сестры не менее громко, чем звонили их мобильные, разговаривали друг с другом, обсуждали разные вопросы, в том числе лежавших тут же больных. Еще очень громко гремели дверями — ну просто доводчик сломался, а придерживать дверь им было не с руки.
Несколько раз я не выдерживал этого свинства и рыком заставлял отрывать задницы от стульев и подходить к бабуле или другим. Поскольку мне явно было больше всех надо, то мои просьбы (попить, утку и т. п.) выполнялись с максимальной отсрочкой. Но я не торопился, время девать было некуда. Мне было только искренне жаль, что на носу не было очков, так что их лица я не мог запомнить…

Больше всего было обидно, что, как я полагал, мне нельзя лежать никак кроме как на спине. А не на боку мне очень сложно уснуть. И все же, когда в одиннадцатом часу выключили верхний свет (я вообще не очень понимаю, зачем в реанимации верхний свет, из-за которого не уснешь, достаточно было бы индивидуальных ламп, если надо взять кровь или поставить капельницу), я закрыл глаза и попытался уснуть. У половины больных из шести, уже лежавших в палате, была простуда, так что засыпать приходилось под мощный аккомпанемент из сопений, сморканий, чиханий и кашляний.

По ощущениям, где-то через час мне это все же удалось. Через промежуток забытья — яркий свет (оказалось, персональные лампы здесь все же есть, но и светят они направленно — прямо больному в лицо).
— В чем дело?
— Надо кровь взять.
— Который час? Шесть?
— Пять.

Вдумайтесь: в реанимации, где люди приходят в себя после операции, набираются сил, больного будят в пять утра, чтобы взять у него кровь! Вместо того, чтобы отвезти меня в мою палату-однушку, где я спококной проспал бы до утра в тишине и относительном уюте, меня поместили в эту залу, где не давали спать, есть и действовали мне на нервы. Это ли не чудеса отечественной медицины, когда человек выздоравливает не благодаря, а вопреки.
Конечно, я больше не уснул. Конечно, ко времени завтрака — было уже почти десять, с момента пробуждения прошло около пяти часов — я почти озверел…
Tags: осень восьмого
Subscribe

  • вдоль типично псковских далей

    в Пушкинских горах я был до этого дважды, один раз с мамой и один — с отцом (лет в 10 и 12, что ли) из поездки с отцом запомнил, как ели омлет в…

  • ни вола его, ни осла его, ни парковки

    сын отправил письмо из Абакана, где гостит у бабушки и деда письмо пришло четыре дня спустя уточняю: письмо, отправленное "Почтой России", пришло из…

  • сидя на красивой лавкé

    первый раз в жизни проходил сам ТО (за рулем с 2003 при этом) оказалось, "это не больно и это не страшно, и это даже в порядке вещей", а на весь…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments